Холод [litres] - Элизабет Бир

– Это зал ожидания, – сказал Бенедик.

Челси покачала головой, а затем поморщилась, словно жалея об этом рефлекторном движении. Здесь, где света было больше, он заметил, что радужная оболочка ее правого глаза помутнела, но ожоги под хлопьями зеленой пены, которые окружали его, высыхали и зарастали. Рано или поздно глаз тоже исцелится.

– Станция пересадки, – поправила она Бенедика. – Это терминал. Что там, в той стороне?

Она указала на то, что Бенедик принял за дальнюю стену. Присмотревшись, он увидел плотные узкие линии еще одной завесы из стеблей плюща.

Полосатая орхидея перегнула цветок через плечо Челси.

– Герметичное соединение, – сказала она. Бенедик увидел, как орхидея содрогнулась; судя по косому взгляду Челси, она почувствовала, как дрожат лепестки перед ее лицом. – За ним находится Враг. Когда-то там была еще одна транзитная шахта, но она давно вышла из строя и была разобрана.

Орхидея сдвинулась в сторону и наклонила все свои лепестки и листья вперед так, что стала похожа на параболическое зеркало. Бенедик понимал, что выдает желаемое за действительное, но он невольно подумал, что эта поза означает радость и гордость.

– Смотрите! – воскликнула орхидея. – Телевидение!

Бенедик шагнул вперед, чтобы изучить изображения. Драмы, комедии, документальные фильмы, неизвестное зрелище, в котором крошечные люди с криком убегали от существа, которое играл мужчина в плохо сшитом костюме… Все картинки были двумерные, с низким разрешением, грубые, несфокусированные, в ряде случаев черно-белые. Каждая, похоже, транслировалась в тишине, но затем Бенедик понял, что если сесть или встать рядом с одним из крошечных самозаглушающих, однонаправленных динамиков, которые транслировали звук из спинки каждого кресла, то можно выбрать канал. Некоторые, более крупные орхидеи смотрели на несколько экранов одновременно; их тела были неловко изогнуты так, чтобы окружить несколько динамиков. Их лица-цветы изгибались из стороны в сторону.

Бенедик шагнул вперед; его на миг зачаровала яркая, быстро движущаяся волна; она поднималась, достигала своей максимальной высоты и падала, превращаясь в длинную, покрытую пеной трубу. Небо позади волны было сверкающим, словно кровь. Бенедик увидел человека, который, сидя на корточках на длинном и продолговатом цветном объекте, летел вдоль трубы, чуть впереди той точки, где волна обрушивалась.

– Что он делает? – спросил он, не заботясь о том, заметила ли Челси его восхищение.

– Это называется «серфинг». Этим занимались на Земле, – ответила орхидея. По ее тону, по неуверенности, с которой она это сказала, можно было понять, что данные слова для нее совсем чужие. – Все это снято на Земле. В Шахте есть библиотека. Старейшие из нас говорят, что программа повторяется приблизительно раз в семьдесят два года.

О сестре Бенедик мог не беспокоиться. Она была так же очарована, как и он; одну руку Челси вытянула так, словно могла коснуться экрана, а может, и засунуть руку в экран.

– Значит, планеты выглядят так?

– Отдельные их части – да, – ответила орхидея.

Челси облизнула уголок рта и очень тихо сказала:

– Я всегда думала, что вся эта тема с голубым небом – просто поэтическая вольность. Ну, ты понимаешь. Гипербола.

Бенедик посмотрел на свою самую младшую сестру, вспомнил Риан, и все равно не смог заставить себя взять Челси за руку, и даже облечь в слова свои мысли. А именно: «Я тоже хочу однажды увидеть такое небо».

14. Когда у нас была библиотека

«Только как же, спрашиваю, после того человек-то? Без Бога-то и без будущей жизни? Ведь это, стало быть, теперь все позволено, все можно делать?» «А ты и не знал?» – говорит. Смеется. «Умному, говорит, человеку все можно…»

Ф. Достоевский, «Братья Карамазовы»

Шагая рядом с Самаэлем в окружении змей и их опекунов, Мэллори наклонил голову и шепнул на ухо Тристену:

– Вам не кажется, что мы не случайно встретили именно этих людей здесь, и именно сейчас?

– Провидение, – шепнул Самаэль с другой стороны.

Тристен опустил руку на рукоять «Веселья» и издал негромкий сдавленный звук. Змеи были глухими, поэтому фокус заключался в том, чтобы говорить настолько тихо, чтобы не привлечь внимание Доркас и ее людей, но так, чтобы слышал Самаэль. К счастью, у ангелов превосходный слух.

– Или вмешательство менее божественной силы. – Меч что-то забурчал про себя – довольный, словно кот. Неужели он намеренно привел Тристена к Доркас? Он настолько разумен? Тристен вздохнул. – Мэллори был прав, – признал он.

– Я пытался об этом не упоминать, – фыркнул Мэллори.

Самаэль выразительно поднял брови и наклонил голову, словно признавая, что Тристен одержал крошечную победу.

– Возможно, что божественность – в глазах смотрящего, Тристен Конн. На сколько процентов бог должен изменить ход событий, чтобы люди признали это божественным вмешательством? Кстати, мне кажется, что вы не очень нравитесь этим людям.

Тристен мог не смотреть по сторонам: он и так знал, как напряженно следят за ним фермеры.

– Если они – возвращенцы, то на это у них есть причина, – ответил он.

– А если они – не эдемцы? – спросил Мэллори, подойдя поближе.

Тристен удивленно поднял брови, глядя на некроманта.

– Этот термин я не слышал уже несколько веков.

Губы Мэллори изогнулись и сжались.

– Вы мало тусовались с возвращенцами. Вам стоит побольше узнать о том, что вы презираете. Возможно, это окажется познавательным.

– По-моему, я уже достаточно познал.

– Вы не ответили на вопрос. Если они – не эдемцы, то почему они считают вас врагом? – спросил Мэллори.

Тристен посмотрел на негнущуюся спину шедшей впереди Спэрроу – Доркас – и заставил себя не отворачиваться и не отводить взгляд.

– Я старый.

Мэллори, возможно, и не понял, но Самаэль одобрительно хмыкнул. Потому что это Самаэль, а Самаэль тоже старый, и ему не нужно ничего объяснять. Время идет, и, если его прошло слишком много, враги могут появиться у каждого. Даже – особенно – у Конна.

Уголок рта Самаэля, закрытый волосами, изогнулся вверх.

– Пусть враги ваши будут интересными.

– Так говорил мой отец.

– Ваш отец… – улыбка стала явной, – был интересным врагом.

– Да, – Тристен потер ладони кончиками пальцев, заставляя броню скрежетать. – Я помню.

Их вели словно осужденных на казнь. Это не было пустое сравнение; однажды Тристен уже шел на казнь, хотя и не играл главную роль в том представлении. Более того, сейчас с ним были и те, кто составил ему компанию в прошлый раз.

Но эта процессия длилась дольше, и они прошли по всей долине между высокими, разорванными в клочья и покрытыми мхом